Другое место стало привычным...

Операция прошла успешно. Не то, чтобы я сомневался в её успешности, но могли быть варианты. Мне вообще сильно повезло, как сказал Даниил Викторович, мой врач. Кусочек кости (тот самый мыщелок) отломился и отодвинулся. Если бы было сжатие, то кость могла бы быть повреждена гораздо больше, тогда и операция была бы сложнее, да и мне пришлось бы «веселее». А так, всего и дел — прикрепить отвалившийся кусочек кости обратно.

Операция — интересное дело, доложу я вам. Никогда не присутствовал на операции, но часто видел, как это происходит, в фильмах. Фильмы врут, вот что я вам скажу. В жизни это всё забавнее и прозаичнее одновременно. В фильмах же никто не говорит, что подготовка к операции («в понедельник в десять утра») начинается за день до неё.

В воскресенье днём распахивается дверь и в палату стремительным шагом входит медсестра Ольга (тут уже почти все пациенты знают по именам почти всех медсестёр). В руках у неё больничная клеёнка, ножницы и станок для бритья. Я и опомниться не успел, как клеёнка уже была под ногой, а бинты, удерживающие лангет, срезаны. «Э-э-э...» — только и смог сказать я. «Что? Брить тебя буду! Ногу. Остальное сам побреешь или тоже помочь?» Выяснилось, что операционное поле на моём теле должно быть свободно от волосяного покрова. Также выяснилось, что Ольга — профессионал в сухом бритье.

Чтобы не подвергнуться столь же профессиональному обриванию нежных частей моего тела (а они, как ни странно, попадали в двадцатисантиметровый радиус вокруг «зоны проникновения» около колена), я обещал, что к 20:00 побрею всё остальное сам. Так как в тот момент ещё не было доподлинно известно, будут ли брать какие-то кусочки у меня из бедренного сустава (то есть — было ли сжатие), то в эти же двадцать сантиметров радиуса (от бедренного сустава уже) попала левая половина живота, до пупка. Поскольку ходить с наполовину обритым животом некрасиво (Кто видит? Я вижу), пришлось обрить весь живот. Таким голым я его не видел с детского сада! Ужас!

Про предварительную подготовку клизмой умолчу — что это такое, наверное, все знают. А утром спозаранку, когда ещё петухи больничные не пропели, повтор — для верности. И началось ожидание. От завтрака я гордо отказался. Правда, мне его и так никто не дал бы — не положено перед операцией. Но лишний раз напомнили посетить уборную, чтобы не было «мало ли что».

Не знаю, чего я ждал, в том смысле — как меня будут приглашать на операцию. Нет, конечно, я точно не ждал цветов и фанфар, но какого-то официоза ждал — мне надо было подписать согласие на операцию. Но когда я вышел из туалета, к палате меня «уже ждали». Две премилые санитарки беспрекословным тоном сказали: «Раздевайтесь и ложитесь на каталку!» Вот тебе и весь официоз.

Сверкая выбритым накануне пузом, я забрался на каталку, и меня повезли. Мелькали сверху вниз плафоны, проёмы дверей. Если удавалось отвлечься от гравитации, то временами казалось, что я еду в странном открытом лифте, который тянет меня куда-то высоко-высоко... На душе становилось спокойно и легко — действовала непонятная «премедикация», которую мне вкололи ещё в палате.

Разумеется, не обошлось без ожидания в коридорчике — как же у нас без этого! Минут десять я слушал как неторопливые медсёстры неторопливо перебрасываются фразами, раскладывая инструменты, подготавливая операционную. Слегка подмёрз, меня начало колбасить. Но я был спокоен, как дохлый лев после обеда — премедикация делала своё дело.

Вот меня ввезли, как обычно, сказали перебираться на операционный стол. Тут же воткнули иглу в руку, что-то стали вливать. Я на всякий случай уточнил (хотя и общался с Даниилом Викторовичем на эту тему заранее), что отказываюсь от переливания крови и препаратов, которые из неё делают. Меня заверили, что все в курсе, что переливание не планируется, но «если что, то знают, что делать». Тут я совсем успокоился (но, подозреваю, что изрядная доля спокойствия втекала сейчас ко мне в вену через иголку) и стал оглядываться.

Смотреть, правда, было не на что. Столы, столики вокруг, все прикрыты тканевыми простынками (с удивлением узнал, что они называются ветошью) — видимо, там простерилизованные инструменты. Надо мной лампа-ромашка, пока выключенная, за окном сопки. Я лежу на столе эдаким крестиком, раскинув руки на подставки; лангет с меня уже сняли, в левой руке игла, на правой — манжета тонометра. Отдыхаю. Не долго, правда, отдыхать пришлось — пришёл анестезиолог. Сейчас он будет делать мне спинальную анестезию.

Мне, кстати, нравятся здешние врачи. Они такие невозмутимые, такие спокойные, как будто им всем перед рабочей сменой делают премедикацию. Но от них при этом веет уверенностью и знанием дела. Даниил Викторович тот же — всегда вежливый, неторопливый, но как-то всё очень быстро делает. И анестезиолог, когда приходил в воскресенье узнать о моих особенностях, тоже произвёл на меня такое же впечатление. Завотделением тоже серьёзный человек, только всегда занят. Я видел-то его раза три-четыре.

В отличие от врачей, спинальная анестезия — дело неприятное. Но не вся, а только её начало — укол. Меня попросили сесть, Даниил Викторович заботливо подставил стул под больную ногу, я согнулся как велели и стал «не двигаться», как просили. Не могу сказать, что это сложно было — не двигаться, но у страха-то глаза огого какие! Когда я почувствовал, что мне в спину втыкается иголка, эта иголка показалась мне толщиной чуть ли не в палец! Но дёргаться уже поздно, к тому же весьма опасно.

Зато когда иглу вынули, вот тут-то веселье и началось! Я почувствовал, как по ногам, вниз, вниз, побежали маленькие электрические иголочки. И всё, что ниже места укола — от бёдер и ниже — стало неметь и становиться чужим. Мне помогли обратно лечь; к тому моменту, когда я снова лежал, нижняя половина тела мне уже не принадлежала. Каждое прикосновение к ногам (а врачи их укладывали, как им удобнее) вызывало новую волну электрических разрядов по коже. Это примерно похоже, как если отсидишь ногу, а потом резко встанешь, и ногу начинает покалывать. Только более нежно и более электрически — не знаю, как точнее сказать.

Лежал я, поглядывал, как мои ноги раскладывают по столу, но тут мне весть созерцательный кайф обломали. Подвесили перед лицом простынку, эх... Вот и оставалось только слушать, что происходит вокруг. Мне понравилась спокойная, деловая атмосфера. Лёгкое позвякивание инструментов, негромкие переговоры врачей... И небольшим диссонансом в это иддилическое звучание встревает звук дрели — мне сверлят кость. Но и это прошло спокойно и по-деловому. Такие вот у нас хирурги-слесари.

Медсестра, увидев, что я несколько раз переложил голову с места на место, подложила подушечку. Я задремал. Вдруг кто-то тронул меня за челюсть. Открываю глаза — надо мной склонился анестезиолог. Я ему и говорю: «Я тут!». Он кивнул, спросил, всё ли нормально. Я ответил, что всё хорошо, что я немного задремал. Он кивнул снова: «Дремли, это хорошо!» Два часа пролетели незаметно.

Обычно в рассказах должна быть какая-то кульминация, что-то такое, чтобы уух! Но это в фильмах, народ, в фильмах. В жизни операции проходят обыденно и спокойно, если они, конечно, нормальные операции и делаются нормальными врачами. В моём случае это была именно такая, обыденная и профессионально сделанная операция.

Нога уже не болит. Пять шрамов-дырочек уже заживают. Я знаю радиусы всех нужных мне дверей — чтобы остановиться вне досигаемости двери, когда она открывается. Научился балансировать на одной ноге, прилаживая под мышки костыли. Кстати, мои руки стали длиннее и при том длина эта вариабельна — костылём я включаю-выключаю свет, цепляю двери и вообще много чего делаю.

Так что, мир, жди меня через две недели, я к тебе вернусь на своих троих!